Маленькая астра
Kleine Aster

Утонувшего возчика пива
водрузили на стол.
Меж зубов ему  втиснуть
лиловую астру
кто-то нужным нашел.
Когда через грудь
я длинным ножом вырез?л
язык и мягкое нёбо,
я задеть ее, видимо, мог
и она соскользнула в мозг,
расположенный по соседству.
Когда  его зашивали,
я бросил ее прямо в грудь ему
в кучу  опилок и прочей швали.
Вволю напейся из этой вазы!
Спи сладко,
малышка астра!

Перевод Вальдемара Вебера
Счастливое детство
Sch?ne Jugend

Рот девушки, долго лежавшей в осоке,
был обгрызан.
Когда вскрыли грудь,
пищевод оказался дырявым.
Под диафрагмой
натолкнулись на выводок крыс.
Одна из сестричек успела уже умереть.
Другие кормились почками и печенкой,
пили холодную кровь,
провели здесь счастливое детство.
Счастливой и быстрой
и смерть их была:
их бросили в воду.
Как малютки визжали!

Перевод Вальдемара Вебера

Круговорот
Kreislauf

На единственном зубе
безвестно умершей шлюхи
была золотая коронка.
Остальные выпали,
как сговорившись.
В морге зуб выдернул санитар,
сдал в ломбард и пошел на гулянку.
Ибо, сказал он: «лишь прах
достоин быть предан праху».

Перевод Вальдемара Вебера
Аляска
Alaska

Европа – сопля
из носа юнца, -
нам подавай Аляску!
Сын моря, дитя тайги,
тюленей жрущий,
медведя бьющий,
походя баб дерущий,
чревом зрящий, -
муж настоящий.

Перевод Вальдемара Вебера

Мужчина и женщина проходят по раковому бараку
Mann und Frau gehen durch die Kriegsbaracke

Мужчина:
В ряду вот этом – животов руины,                                         
а этот ряд – разъеденные груди.                                              
Зловонье. Каждый час сестер сменяют.

Откинь, не бойся, эту простыню
Куль жира с гноем – всё это когда-то                                    
Могло пленять какого-то  мужчину,
Пьянеть от жизни, родину иметь.

Взгляни на этот шрам, рассекший грудь.
Рахита чётки, мягкие узлы.
Пощупай –  плоть бесчувственна, как вата.

Вон та кровоточит как тридцать тел.                       .
Откуда  в человеке столько крови!
У этой вот из ракового чрева
Недавно удалили плод.                               

Их держат в забытьи и днем, и ночью,
Новоприбывшим говорят: «сон лечит»
И лишь по воскресеньям, в день визитов,
им бодрствовать  дозволено чуть-чуть.

Еды им нужно минимум, их спины –  
сплошная рана. Потому и мухи.           
Порой их сестры моют. Как скамьи.     

Погост приходит сам к постелям этим.
Плоть тянет к почве. Жар спадает. Соки
Истечь готовятся. Земля зовет.

Перевод Вальдемара Вебера

Молодой Геббель*
Der junge Hebbel

Искусным резцом в изящной руке
вы творите свои изваяния.
Я форму из мрамора
лбом высекаю,
руки же трудятся хлеба ради.

Я так еще от себя далек -                                                         
как хочется стать собой!
В крови у меня глубоко
некто сидит, взывающий
к своим собственным
доморощенным
человекам и  божествам.
Моя мать так бедна,
что, увидя ее, вы над ней посмеетесь,
мы живем в тесной хижине
на самом краю села.
Моя юность как струп на ране,
ежедневно кровоточащей.
Я ею обезображен.

Сна мне не нужно.
Еды – ровно столько, чтобы не околеть!
Беспощадна борьба,
куда ни посмотришь –
жала булата.
Алчат насытиться сердцем моим.
Их всех,
я, безоружный,
расплавить обязан в своей крови.

Перевод Вальдемара Вебера
* Фридрих Геббель (1813-1863) – немецкий прозаик и драматург
Матери
Mutter
Ношу тебя как рану на челе
открытую… знать о себе подчас
она дает, но из нее в тоске
уж сердцу не истечь…
И лишь порой

я  вдруг средь бела дня стою слепой,
вкус крови ощутив на языке.

Перевод Вальдемара Вебера
Мария
Marie
Стопроцентная баба. Формы что надо.
Любое дитя для такого таза  –                          
пустяк…
Разлеглась, принимает
в себя 
аж до самых мозгов…                   

перевод Вальдемара Вебера

У поля ржи
Vor einem Kornfeld

Стоя у поля ржи, он говорил:
постоянство и сказочный цвет васильков –
прелестный мотив для малюющих дам.
Мне по душе глубокий альт мака.
Думаешь о кровавом поносе и месячных,
о нищете, голоде, смерти –
короче: о потемках мужской судьбы.

Перевод Вальдемара Вебера

В «Кафе на Западе»
Cafe des Westens
Мужчина вступает в переговоры с девушкой:
На твой голос, глаза, мочки ушей
мне начхать.
Хочу тебя завалить,   
разнузданным морем разлиться               
по тебе, образина!                                     
                                                                    
Песнопенья
Ges?nge

II

Счастливые насмешливо надменны,
и кто отчаялся, и кто мечтой влеком.
Болящими богами неизменно
мы мним себя, а думаем о Нём.

Укрытье бухты. Звёзд соцветья тучны
над сумрачными грёзами лесов.
Пантеры скачат по ветвям беззвучно.
Все в мире берег. Вечен моря зов.

Перевод Вальдемара Вебера
Угроза
Drohung

Знай же:
мои дни – дни зверя.
Мое время –
время воды.
На веки мне сумерки сон наводят,
как на небо и лес.

Любовь моя знает не много слов:
мне хорошо на лоне твоей крови.

Перевод Вальдемара Вебера
Стихи
1937-1947
В твоих чертах
Du tr?gst

В твоих чертах – илота участь,
от всех сокрытая стезя.
Тебе, в ком стих родится, мучась,
открыться никому нельзя.

Традиций власть иль голос крови                  
не свяжет узами тебя.
Себя найдешь ты только в слове,
и сострадая, и скорбя.

На все допросы и дознанья
о зреющих в тебе плодах
взираешь сфинксом отрицанья
с печатью тайны на устах.

Перевод Вальдемара Вебера
 
Стихи о статике 
Statische Gedichte                                          

Равнодушие к изменчивости мира – 
глубина мудреца.                                  
Заботы детей и внуков
не проникают в него.

Следовать направлениям,
действовать,                                             
прибывать, отбывать – 
всё это для тех,      
кому не дано ясного зрения.
За окном у меня –                                   
говорит мудрец –
простерлась долина,                                
где сходятся тени,                                  
два  тополя                                              
окаймляют дорогу,
ведущую
сам знаешь, куда.
Перспективизм -                                      
другое название статики:
набрасывать  линии,
продолжать их
по закону ползучих растений –
струить ростки и побеги,
стаи ворон запускать
в пурпурные зори зимнего раннего неба,

а затем  низвергать их,

ты знаешь, ради кого.

Перевод Вальдемара Вебера

Шопен

Был не очень речист,
не силён в теориях -
все ведь они  вокруг да около;
когда Делакруа разглагольствовал,
он нервничал, сам бы он вряд ли сумел
«объяснить» ноктюрны.

Некудышный любовник
в тенистом Ноане,
где дети Жорж Санд
не желали слушать
его наставлений.

Болел чахоткой
в хорошо известной
затяжной форме
с кровотечениями и рубцами в лёгких;
смерть тихая -
сравнительно со смертью,
сопровождаемой
параксизмами боли
или от залпов винтовок;
к дверям пододвинули рояль (Эраровский)
и в последний час
Дельфина Потоцкая
спела ему про фиалку.

С собою в Англию он брал три рояля:
Плейель, Эрар, Бродвуд,
играл вечерами по четверть часа
за двадцать гиней
у Ротшильдов, у Веллингтонов, в Страффорд Хаус
и для бесчисленных «Подвязок»;
с душой, помраченной усталостью
и приближением смерти,
возвратился к себе
на сквер д`Орлеан

Сжигает
рукописи и наброски -
только не оставлять
никаких фрагментов, заметок,
этих предательских улик -
под конец он сказал:
«Мои опусы завершены в той мере,
в какой мне дано было их завершить»

Каждый палец должен играть
сообразно своей природе,
самый слабый – четвертый,
(средний связан с ним по-сиамски).
Начиная учить игре, он говорил:
«Позицию руки находят,
ставя пальцы на клавиши – 
ми, фа-диез, соль-диез, си, до»,*
Тот, кто слышал хоть раз
звуки его прелюдий
будь то в загородном доме
иль высоко в горах,
иль из дверей на террасу,
например, какого-нибудь санатория, -                
едва ли забудет это.                                               
 

Не написал ни одной оперы,
ни одной симфонии,
только эти трагические прозрения,   
запечатленные маленькой рукой
уверенного художника.

Перевод Вальдемара Вебера

*В данном случае у Бенна ошибка, Шопен советовал своим ученикам в начале игры ставить пальцы на клавиши ми, фа-диез,соль-диез, ля-диез, си – самое естественное их расположение (Я. Мильштейн «Советы Шопена пианистам». М.,1967. с.78.). В этом методическом пассаже угадывается  соприродность шопеновского творчества; этот же мотив соприродности и у  Б. Пастернака «Опять Шопен не ищет выгод..» /примечание переводчика/.

Санкт- Петербург – середина столетия

«Каждый, кто помогает другому –
родом из Гефсимании,
у каждого, кто утешает другого, -
Христовы уста»,
поют
собор святого Исаакия,
Александро-Невская лавра,
церковь святых апостолов Петра и Павла,
где покоятся императоры,
как  и все прочие сто девяносто два православных храма,
восемь римско.католических
один англиканский, три армянских;
часовни латышские, шведские,
финские и эстонские.
Крещенское водосвятие на Неве,                      
на синей, прозрачной,                                          
очень полезная вода –                                          
очищает от скверны,       
приносит к берегу                                                                                                        
сокровища
для Перламутровой комнаты,                               
для Янтарной комнаты в  Царском селе,
что у Дудергофских  высот,
а для парадных подъездов -                                             
сибирский небесного цвета мрамор.
Дочь Ладоги и Онеги,
пушки палят,                                                                   
когда на тебе                                                                                                                                  
начинается ледоход! 
                                                                    
Утренний концерт в зале у Энгельгардта,
мадам Степанова ,
первая исполнительница главной роли в «Жизни за царя» Гинки
утрированно голосит.
Баритон Воробьева уже не тот.
У колонны
Александр Сергеевич (Пушкин).
Лицо  без бровей,
рот африканца,                                                   
белые
чуть выступающие зубы.                                

Рядом с ним барон Брамбеус,
чей «Большой прием у Станы»
почитается за верх совершенства.
Дальше в программе – велончелист Давыдофф.
Затем – русские басы, утробногустые,
хором берущие
на октаву ниже обычных басов,
«до» контроктавы -
чисто и в полную силу
двадцатью глотками
утробногусто.
На острова!
А именно, на Крестовский – место услады, символ услады –
бородатые русаки, башкиры, самоеды из оленьих краёв,
в поисках
чувственного  и сверхчувственного!
Первый трактат:
«От гориллы до  истребления  Бога»,
часть вторая:
«От истребления Бога до перемены человека физически», -
подать водки!
А венцом всему -
икота от перепоя!
Утробногустая!
Раскольников (угнетенный своей неподвижной идеей)
входит в кабак –
простую пивную.
Липкие столы,
гармошка,
пьяницы с мешками под глазами,
один из них обращается к нему
с «разговором приличным» –
просит пожаловать на разумное развлечение,
в волосах
былинки сена
(Для сравнения другой убийца:
Дориан Грей, Лондон,
запах сирени,
у дома ракитник медвяного цвета
– жемчужина сада ,
вот он выбирает  цейлонский рубин для леди Б.,
вот приглашает к себе  оркестр гамеланов).

Раскольников,
душевно уже полумертвый,
воскрешен Сонею, 
(проституткой с желтым билетом,  отец которой
«к  сему относится» даже наоборот –  «со смирением») –
она говорит:
«Вставай! Идем сейчас же!
Стань на перекрестке,
поцелуй землю, что ты осквернил,
перед  которой ты согрешил,
поклонись всему миру ,
скажи всем вслух:
Я убийца –
Так что же?
Идешь ты со мной?»
И он идет.

У каждого, кто утешает другого –
Христовы уста.
Стихи
1949-1956

Тень на ограде
Ein Schatten an der Mauer

Тень на ограде от веток,
колышимых ветром полдня,
в ней достаточно выражен образ земного,
не нужно большего и  глазам,
чтоб включиться
в игру небесного света.                               
Как далеко решил ты  еще зайти?
Впечатлениям новым
вторгаться в себя запрети…
 
Вот так бы лежать безмолвно,
глядеть на собственные поля,
взглядом одним охватив
все свое рыцарское поместье,
особенно долго задерживаясь на маке,
незабвенном,
потому что он нес на себе
всю ношу  лета…
Где же он ныне… ?

Перевод Вальдемара Вебера
Фрагменты
Fragmente

Фрагменты,
выбросы души,
струйки крови двадцатого века,
рубцы  – от нарушений кровообращения
у ранней зари творения,
осколки прошлых религий, раздробленных пятью веками,
наука: трещины в здании Парфенона,
Планк с его теорией квантов,
вновь всё замутивший,
вслед за Кепплером и Киркегором,
но все же случались порой вечера,
завершавшиеся в тонах Отца Всего Сущего,                 
легкие, разлитые до горизонта,
незыблемо безмолвные
посреди струящейся голубизны,
любимого цвета интровертов,
когда, собравшись, сидели,
уперев ладони в колени,
по-крестьянски просто,
предаваясь тихому пьянству
под гармошку слуги -

и еще вечера другие,
издерганные душевным хаосом,
инсультами формальных исканий,    
погонями за любовью,
кризисами творчества и припадками эротизма, -
это все человек наших дней,
чье нутро – вакуум,
постоянство  личности сохраняется
посредством ладно сидящих костюмов,
которые  при условии высокого качества ткани
носятся десять лет.

Остальное – фрагменты,
полугласные,
зачатки мелодий из домов напротив,
негритянские спиричуэлс
или аве марии                                                                                                                                                              

Перевод Вальдемара Вебера         

Вспомни о тех, чья жизнь была тщетной
Denk der Vergeblichen
Когда вдруг отчаянье –
о ты, знавший в жизни минуты взлетов,
шедший уверенным шагом,
ты, способный одарить себя многим:
опьяненьем восторга, рассветом, внезапным порывом –
когда вдруг отчаянье,
даже если оно
длань свою к тебе простирает
из непостижимой бездны,
суля погибель и  тленье –

подумай о тех, чья жизнь была тщетной,
о тех, оставшихся в воспоминаниях
нежной жилкою на виске,
взором, внутрь себя обращенным,
о тех, кто оставил нам мало надежды,
но кто, как и ты, говорил о  цветах
и с невыразительною улыбкой
тайны души обращал
к своему невысокому небу,
что должно было вскоре погаснуть.

Перевод Вальдемара Вебера
Конструкция фразы         
Satzbau                                                                                       

У всех есть небо, любовь и могила,
не будем об этом,
в нашем культурном кругу
о сем говорено  много.
Но что актуально, так это  вопрос о конструкции фразы,   
и он неотложен:
что нас побуждает чему-то искать выраженье?

Почему мы рифмуем или рисуем  девушку,
с натуры или ее зеркальное отражение,
на лист простейшей бумаги
наносим бесчисленные растения,
кроны деревьев, ограды,
последние в виде жирных гусениц с черепашьими головами,
неимоверно  низкие,
одна за другой ползущие
в определенном порядке?
Непостижимо:  на это еще никто не ответил!                     
Нет, то не виды на гонорар -                          
от голода многие дохли  за этим занятьем. 
То некий моторчик в руке,                                                                   
извне управляемый,
особый отдел мозга,
может быть, запоздалое исцеление 
или связь с тотемом,
приапизм формы за  счет содержания,
это пройдет,
а пока вопрос о конструкции фразы –            
первичен.
«Те немногие, которые кое-что знали об этом»- ( Гете)
О чём  об этом?                                                                            
Полагаю: о конструкции фразы.                    

Перевод Вальдемара Вебера

Finis poloniae *
 
Finis poloniae –
крылатая фраза,
смысл которой,
независимо от исторического контекста ,
означает  конец империй.

Заколдованный круг,
все дышит так трудно,
воздух двуполый -
когда бы он мог говорить,
то были б слова  о чем-то очень далеком:
о неевропейских муссонах
или о Желтых морях.

Себя само губит великое,
к самому себе обращает последние звуки
музыки чуждой, которой дотоле
чаще всего не придавали значенья,
с которой мирились, случись ее слышать –

Finis poloniae –
наверное, то было дождливым днем, непопулярный мотив,
но для данного случая  –  эхо счастливых мгновений,
вслед за ним – соло трубы,
и в завершеньи всего – гортензия,
тишайший из всех цветов,
способный до ноября выстаивать под дождем,
беззвучно падающий на могилу.

_____________________
• Польша погибла

Перевод Вальдемара Вебера

Ресторан
Restaurant

Господин напротив заказывает себе еще пива,
меня это радует, могу не упрекать себя,
что тоже не прочь при случае пропустить кружечку.
А то уже начинает казаться, что пристрастился.
В одном американском журнале я даже прочел,
что одна сигарета способна укорачивать жизнь
на  тридцать шесть минут.      
Я в это не верю, за этим, скорее всего,
стоит компания Кока-Колы или фабрика жвачки.       
                                                                                    
Нормальная жизнь, нормальная смерть -
в этих понятиях мало смысла. И нормальная жизнь
приводит к страдальческой смерти.
Смерть вообще ничего не имеет общего
со здоровьем или  болезнью,
она лишь использует их в собственных целях.
 – Вы хотите сказать: смерть независима от болезни?
 – Я хочу сказать, что многие  болеют, не умирая,
а это значит, что мы имеем здесь дело
с чем-то еще иным,
с элементом сомнительности,
с фактором неуверенности,
у нее, у смерти, отсутствуют четкие очертания,
не с косой она ходит за нами – она наблюдает…
предпочитая сохранять дистанцию,
и, выражаясь музыкально,
у неё свой собственный лейтмотив.

Перевод Вальдемара Вебера

Натюрморт
Stilleben

Когда все облетает:
настроения, мысли, дуэты,
и  мир лежит пред тобой
освежеванной тушей
(шкуры потоком унесены)
без шелухи, без кожи, без золоченой обертки
и кровавой клетчаткой
таращится в  пустоту, -
что значит это?

Вопрос вопросов! Но ни один из думающих
не задаст его больше…
реминисценции ренессанса,
перенасыщенности барокко,
музеи-усадьбы…

глубже копать не стоит,
вод грунтовых не видно,
колодцы темны,
стили истощены…

в облике времени появилось
натюрмортное что-то,
дышат часы,
воспаряя над кружкою пива,
поздно, еще пара ударов,
легкий клинч и  захват,
и вот уже гонг – я дарю этот мир
на радость всем, кто доволен им:
игрокам не нужно серьёзничать,

пьяницам удаляться в пустыню Гоби,
и эта дама с моноклем тоже
предъявляет права на счастье:
дайте же ей его…

Безмолвно озеро
в окружении незабудок,
а гадюки хохочут.

Перевод Вальдемара Вебера

К***
An***

У порога ждал, но той границы
Так и не сумел перешагнуть.
Чтоб в моем жилище поселиться,
нужно в нем родиться. В этом суть.

Жаждущему путнику без слова
Здесь дадут спасительный глоток.
Но всего один, и вот уж снова                    
старый на двери висит замок.                   

                                                                     
Перевод Вадемара Вебера

Нелегко
Was schlimm ist

Не  зная английского,
услышать об отличном детективе,      
которого нет на немецком.

Смотреть на пиво в жару,
когда нет ни гроша в кармане.

Вынашивать мысль, которую невозможно
облечь в гельдерлиновский стих,
как это делают мэтры.

Ночью в открытом море
слышать, как ухают волны,
и уверять себя, что это обычное их занятье.

Еще хуже: собираться в гости, зная,
что дома комнаты тише,
кофе лучше
и тебе не нужны разговоры.

Но хуже всего:
умирать не летом,
когда столько света вокруг
и лопате земля легка.

Перевод Вальдемара Вебера

Встречались люди
Menschen getroffen

Мне встречались люди, которые,
называя свою фамилию,
произносили ее так робко,
точно им и в голову не могло прийти
представиться как-нибудь по-иному –
«фройляйн Кристиан», а затем
добавляли: «как имя Кристиан»,
этим, должно быть, желая облегчить твое положение:
не трудная, мол, фамилия, не «Папиоль» или «Бабендэрэрдэ».
«как имя» – не утруждайте, пожалуйста, память!

Мне встречались люди, которые
вырастали в одной комнате с родителями, братьями, сестрами,
занимались на кухне,
заткнув уши пальцами,
выходили в люди,
становились красивыми,
настоящими леди с осанкой графинь,
душевно мягкими  и работящими, как Навсикая,
с лицами светлыми, как у ангелов.
Я часто спрашивал себя и не находил ответа:
где истоки той мягкости, той доброты?
Не знаю этого до сих пор,
и вот уж пора прощаться…

Перевод Вальдемара Вебера

Развалины
Zerst?rungen

Развалины –
но и там, где уже нечего разрушать,
стареют сами руины
с подорожником и цикорием
на судорожно выдающих себя за почву
лепешках перегноя

Развалины –
тем не менее, это значит,
что здесь было  когда-то
нечто массивное, отстроенное,  крепкое –
о, прекрасное  слово,
в нем намек на богатство сути 
и раздолье родных полей

Развалины –
о, серое слово сонных тетерь,
в себя вместившее
облака, грозовые дожди и лиственные маскировки,
ему суждена еще долгая жизнь –
везде, где есть лето, фруктовые соки,
запотевшие бокалы с мороженым
и partys на пляже в светлые ночи.

Перевод Вальдемара Вебера

Они ведь тоже люди
Das sind doch Menschen

Они тоже люди, говорю я себе,
видя, как кельнер подходит к столу,
к тому, что в углу за ширмой, -
где, должно быть, сидят  завсегдатаи 
или кто-нибудь в этом роде, -
тоже, наверно, способные
тонко чувствовать, наслаждаться,
радоваться и страдать.
Не одного же тебя
одолевают тревоги, сомненья,
и у них – свои страхи,
пусть  по поводу заключения сделок,
общечеловеческое проявляется
даже здесь!
Беспредельна горечь сердец,                  
всеохватна,
но случалось ли им любить
(не в постели),
сгорая, точно в пустыне, от жажды
по персиковому небному соку
недостижимого рта,
гибнуть  в бездонной
несовместимости душ -
этого я не знаю,
можно, впрочем, спросить у кельнера,
пробивающего у кассы пивные чеки,
уповающего на выручку,
чтоб утолить свою,
иную,
но тоже глубинную жажду.

Перевод Вальдемара Вебера

И там, и здесь…
Teils-Teils

В нашем доме не висел  Гейнсборо
не играли Шопена
тут и не пахло искусством
только раз отец был в театре
в начале века
видел «Жаворонка» Вильденбрука*
рассказывал нам о своих впечатленьях
и это всё.

Давно уже в прошлом
и старые те сердца, и волосы те седые
наш сад во владеньи поляков
могилы поделены
но все со славянскими именами
линия Одер-Нейсе
для тех, кто в могиле
значения не имеет
какое-то время
дети будут  о них вспоминать
вдовы с вдовцами
и здесь и там
пока не отправятся сами
Sela, конец псалма.

А сегодня
под звездами летней ночи
огромного города
на открытой  террасе кафе
сливки франкфуртского отеля
неутоленные дамы -
если б тоску в их глазах
можно было бы взвесить
у каждой она  потянула бы на три пуда
Невероятные
длинноногие beauties                    
высокие как водопады
а том, чтобы какой-нибудь  обладать
даже нельзя и подумать

Парам супружеским
здесь не место,
здесь нет на них спроса,
в сетке и в ауте их мячи.
 
Он курит, она крутит сережку,
стоит вообще подумать
о связи брака с творчеством:
импульс или же паралич?

Сплошные вопросы!
В эту летнюю ночь
воспоминанья то вспыхивают, то гаснут
В нашем доме не висел Гейнсборо
И вот все в прошлом
Мир когда-то единый
распался на там и здесь
Sela, конец псалма

Перевод Вальдемара Вебера

Никто не заплачет
Keiner weine

Розы, Бог его знает откуда такие прекрасные,
город в сияньи вечерних зеленых небес,
в скоротечности дней.
С какой тоской вспоминаешь время,
когда марка и тридцать пфеннигов
были вопросом жизни,
да, мне приходилось их пересчитывать,
им дни свои подчинять,
какое там дни: недели на хлебе и сливовом джеме
из глиняного горшечка,
привезенного из родной деревни,
на котором еще был отствет
домашней бедности,
как горестно было все, как трепетно и прекрасно!

Что блеск европейских авгуров,
знаменитых имен,
кавалеров «Pour le merite»*,
блюдущих себя,
предающихся творчеству как ни в чем не бывало.
Ах, прекрасно лишь то, что проходит,
былая бедность
и всё то смутное в нас,
что, не осознав своей сути,
на пособие прошлого существует…
Удивителен этот Аид,
прибирающий всё:
и смутное в нас, и авгуров –
никто не заплачет,
никто не скажет: я так одинок.

Перевод Вальдемароа Вебера
______________________________
*«Pour le merite»* (франц.) – «За заслуги». Высший орден Пруссии. Возрожден в ФРГ в 1952 г.

Эпилог 1949
Epilog 1949

IV
С печалью вспоминаю сад порой
за Одером среди равнин смиренных,
овраг, мостки, и вот уж пред тобой
зашелестеть готовый куст сирени.       
                                                                     
И  мальчика, чья жизнь оборвалась
на озере, – еще наш мир теченьем                
реки не устрашен был, что звалась
вначале Счастьем, а потом Забвеньем.   

И краткий тот – всё содержавший – стих, 
ибо слова в нем безнадежны были.             
И в этой книге поместил я  их:
„Tu sais“* – «Ты знаешь»… – надпись могиле.

Перевод Вальдемара Вебера

____________________________________
* „Tu sais“ (Du wei?t) – Plattdeutsch, диалект, распространенный в Пригнице, области восточнее Одера, родины Бенна и его предков, после 1945 года переданной Польше, при этом всё немецкое население, как и из других восточных земель Германии было изгнано, а область заселена выходцами из так называемых Kres?w wshodnich (т.е. восточных областей Польши) – в основном белорусами и украинцами. (примечание переводчика).  

V.

О том, о многом, что в себе хоронишь,
сквозь дни свои неся в себе одном, -
ты никогда ни слова не прор?нишь,     
не скажешь ни глазами, ни письмом.

Всё бывшее души твоей уделом –
добро и зло, и муку, и любовь –
откроешь ты, достигнув тех пределов,
где погибая, воскресаешь вновь.

Перевод Вальдемара Вебера

Не надо печали

На этой маленькой, почти детской кровати     
скончалась Дросте (в Мерcбурге та кровать теперь эскпонат музея),                                                                            
на этом диване в доме у столяра – Гельдерлин,                    
на санаторных койках где-то в Швейцарии – Рильке, Георге,
на белых  подушках в Веймаре
угасли
большие черные очи Ницше,   
всё это теперь лишь хлам
или вовсе не существует,                                                      
призраком стало,
утратило сущность
в безболезненно-вечном распаде.

Мы носим в себе зародыши всех богов,
ген смерти и ген желанья –
кто разлучил их: слова и вещи,
кто свел их вместе: страданья и  это ложе,
на котором страданьям конец приходит,
слёз потоки и эти доски,
кратковременный жалкий приют.                               
Не надо нечали –
так далеки,
недостижимы и те слезы, и та кровать,
нет ответа: ни да, ни нет,
рожденье, телесные муки, вера,
всплеск волнения без имени, без названья,
дуновение, краткое, неземное,
коснувшись постели, потревожило сон
и вызвало слёзы –
усни!
6.1.1956

Перевод Вальдемара Вебера

Во всей европейской истории не было эпохи, когда  бы художник ощущал столь сильное давление внешних обстоятельств, когда бы он чувствовал себя в такой опасности и зависимости от них, как это было в первой половине минувшего века. Никакая другая эпоха так безоговорочно не требовала от него ответа на свои вопросы.
Готфрид Бенн жил в эти  десятилетия. Знающие его творчество могут мне, конечно, возразить, что как раз в отношении этого писателя, – совершенно не верившего в «значение исторического мира», для которого «эта жизнь вовсе не столь уж ценна, чтобы  так уж за нее сражаться» , а «жизнь и дух  – две абсолютно разные вещи», считавшего, что только произведения искусства, эти отдельные «законченные формообразования» могут дать смысл человеческому существованию, – как раз в отношении этого автора меньше всего, мол, уместны рассуждения об исторических обстоятельствах, о  биографический связи с творчеством.
Нежелание художника увидеть смысл в истории не удаляет, однако,  художника из истории. Двойственность, заключенная в понятиях Жизни и Духа, противопоставление и сталкивание их друг с другом, создают в творчестве Бенна особенное напряжение.
Несмотря на элитарность и универсальность произведений Бенна, а также на то, что его темы и употребляемые им  понятия до сих пор не потеряли своей остроты  – «большой город, индустриальная  действительность, интеллектуализм, все тени, которые отбрасывает эпоха в мое сознание»,  – современному читателю трудно обойтись без биографического контекста. Ведь дуализм был не только одним из свойств образного мышления писателя,  но и его конкретной жизненной судьбой. «Двойная жизнь» – так назвал он свое жизнеописание.
Готфрид Бенн родился в селе Мансфельд в Бранденбурге, ему не было и года, когда семья переехала в село Селлин в Новом Бранденбурге, находившемся восточнее Одера. Ныне это часть  Польши. То и дело возвращаясь в своих поздних произведениях к памяти  детства – „—еще наш мир теченьем / реки не устрашен был, что звалась /вначале Счастьем, /а потом Забвеньем», – Бенн в одном из них  меланхолически попрощался со своей малой родиной, навсегда унесенной роковым ветром:

Давно уже в прошлом
и старые те сердца, и волосы те седые
наш сад во владеньи поляков…
… линия Одер-Нейсе
для тех, кто в могиле,
значения не имеет -
какое-то время
дети будут о них вспоминать,
вдовы с вдовцами,
и здесь и там,
пока не отправятся сами…

„Teils-Teils“ – „И там, и  здесь»» 2)

Он был сыном сельского пастора,  детство и отрочество его прошли среди  равнинной северо-германской природы. Видимо, здесь нужно искать истоки его «прусской сдержанности», нелюбви ко всему чисто внешнему, броскому, нарочитому, его самодисциплины. Многие, знавшие Бенна в молодости, писали о его удивительном даре сохранять дистанцию со всеми и вся в любых ситуациях жизни, даже в его тогдашнем интенсивном общении с богемным актерским и литературным миром.
К этим качествам  примешивалось поистине романское чувство формы, словно переданное ему с молоком  матери, которая была родом из французской Швейцарии, до конца жизни говорила по-немецки с акцентом и тосковала по родным горам.
Время учебы в гимназии во Франкфурте-на-Одере и проживания в интернате отразилось, например, в стихотворении «Keiner weine» – «Никто не заплачет»:

С какой тоской вспоминаешь время,
когда марка и тридцать пфеннигов
были вопросом жизни,
да, мне приходилось их пересчитывать,
им дни свои подчинять,
какое там дни: недели на хлебе и сливовом джеме
из глиняного горшочка,
привезенного из родной деревни,
на котором еще был отсвет
домашней бедности,
как горестно было все, как трепетно и прекрасно!
Позднее он слушал лекции по литературе и философии в Марбурге (у того же неокантианца Германа Когена, у которого учился  Борис Пастернак) и в Берлине, однако интерес к медицине, проявившийся рано, взял верх: последовали годы учебы в берлинской Академии имени  кайзера Фридриха Вильгельма, которую Бенн окончил с дипломом «доктора медицины и хирургии». В первые годы по окончании академии Бенн работал психиатром, патологоанатомом, хирургом.  В качестве врача пробыл всю Первую мировую войну в действующей армии на западном фронте.
Созревал поэт на виду у читающей публики. Печатал время от времени книги, содержащие небольшие циклы стихотворений или эссе.
То были годы, когда отдельное стихотворение  могло стать событием литературной жизни.
Цикл  «Морг», состоящий всего из нескольких стихотворений, написанный во время прохождения Бенном курса вивисекции и вышедший в 1912 году тоненькой книжкой тиражом в 500 экземпляров, сделал Бенна в один час знаменитым. Не сама тема стихов в этом цикле была нова, в немецкой поэзии уже существовали  стихотворения о морге и Рильке, и Гейма, – поразило всех, как были написаны эти тексты, а еще больше позиция автора, вернее, как казалось, отсутствие ее: равнодушие по отношению к человеческой трагедии. Критика была бурной и уничтожающей. Единственный отзыв, по настоящему оценивший это литературное событие, принадлежал перу эльзасского поэта Эрнста Штадлера. В одном из страсбургских журналов он писал, что  стихотворения «Морга» написаны так,  «словно речь идет ни о чем другом, кроме как о чисто врачебном отчете после состоявшейся операции», но что в каждой его строке проявляется художник, особенно в том, как выстраиваются  эти строки, и что в них «слышна беззвучная музыка внутреннего потрясения», а за демонстративной несентиментальностью профессионала стоит «сильное сочувствие, почти женственная чувствительность, отчаяние от сознания трагизма жизни  и  чудовищного безразличия к ней  природы».
До сих пор в литературоведении бытует мнение, что стихи этого периода сознательно написаны как эпатажные. Но, как я уже сказал, для Готфрида Бенна и в жизни, и в искусстве поза была абсолютно неорганична. Он никогда не искал литературной славы. Для него скорее была характерна самоизоляция, больше всего он ценил независимость от литературной среды и суеты, даже в своей врачебной профессии выбрал род деятельности, дававший ему наибольшую независимость, – отказался от карьеры психиатра, потребовавшей бы от него большой затраты энергии, необходимой ему для литературных занятий, отказался от предложений богатых меценатов открыть модную практику в центре города, которая позволила бы ему разбогатеть. Бенн предпочел частную практику дерматолога на одной из отдаленных от центральных магистралей улиц, приносившую ему минимум заработка и позволявшую сосредоточиться на чтении и литературной работе. Легенды о Бенне как о человеке недоступном, черством не подтверждаются ни письмами, ни воспоминаниями, напечатанными в последнее время. Так, голландский писатель Нико Рост, живший  в двадцатые годы  в Берлине в качестве корреспондента голландских газет и постоянно общавшийся с Бенном, хорошо знавший бытовую сторону его жизни, создает образ человека, которого весь его квартал знал как доброго доктора, лечившего пациентов бесплатно или за символическую сумму, когда они не могли заплатить за лечение, безвозмездно помогавшего в трудную минуту своим ближайшим соседям, оплачивавшего  их квартирные долги и расходы на уголь. Бенн никогда не упоминал об этом в своих письмах и разговорах с друзьями и знакомыми.
С самого начала своего творчества Бенн приобрел репутацию нигилиста.  Нигилизм в России с базаровских времен ассоциируется с отрицанием искусства. Нигилизм Готфрида Бенна утверждал культ искусства и артистизма. Уже в раннем творчестве Бенна заявлена сущность его нигилизма: в основе мироздания находится Ничто, наполненное бескомпромиссным Духом. А выражением его, проявленным в нашем  бытии, является Искусство. Пройдут десятилетия, и Готфрид Бенн напишет стихотворения, где высказывается надежда, что Дух не окончательная субстанция, что он тоже преодолевается. Эти стихи воспринимаются сегодня как само «преодоление», настолько они совершенны. Но это будет потом, а в первые годы своего творчества Бенн – «поэт страждущей плоти, сквозь которую проглядывает Ничто» (Владимир Микушевич).

Конец первого десятилетия и все второе десятилетие XX века вошли в историю искусства как эпоха художественного перелома. В каждой стране были свои течения. В Германии имелись и свои сюрреалисты, и свои футуристы, но доминировал экспрессионизм. Среди всех новаторских направлений того времени именно экспрессионизм отличается наибольшей серьезностью своих намерений. Литературный экспрессионизм менее всего ставил себе чисто формальные задачи. Не свойственно ему было и восхищение техницизмами нового века, его моторами и летательными аппаратами, которое было типично, например, для итальянских футуристов. Экспрессионизм считал себя в ответе за действительность, за судьбу человеческого в мире, в котором все дробилось, демонтировалось, в котором распространялись убеждение в бессмысленности жизни, отчаяние и тоска, и не оставалось  места для  гармонии.
Экспрессионисты искали существо жизни, первичный смысл вещей. И хотя они считали, что человек вовсе не идеальное создание, что он подвластен темным порывам и силам, все же большинство экспрессионистов верило, что человек – Бог природы. И один только Готфрид Бенн, знавший не понаслышке о зависимости каждого от его физиологии, написал: «Венец творенья, свинья, человек!» (стихотворение «Врач»). Образы анатомического распада, проходящие сквозь первый поэтический сборник Готфрида Бенна «Морг», – это, конечно, ответ эстетике поздней романтики, импрессионистам, принципом которых было наблюдение, сторонний взгляд, отстранённость; здесь же реальность взаимодействует с человеком, здесь все происходит только в настоящем, в данном случае – в повседневности Бенна-врача.
В сознании современного читателя как на Западе, так и в России новаторские течения XX века связываются прежде всего с общественными и социальными  событиями, с эпохой революций, вообще с революционностью. Но богемный Кандинский в Мюнхене, двигаясь к абстракционизму, и не помышлял ни о каких революциях, так же и Малевич, экспериментируя в молодости с новыми формами, не думал, что будет позднее расхаживать  с большевистским наганом в кобуре. Все новые направления XX века зародились в его первом десятилетии, они политизировались лишь в концу второго и в двадцатые годы доживали свой век в виде агитационного искусства разных политических группировок.
Началась же эта эпоха задолго до всех революционных событий. Обычно началом ее называют 20-е февраля 1909, когда  в парижской газете «Фигаро» появился футуристический манифест, написанный итальянцем Маринетти. Но почему не взять точкой отсчета 1905 год, когда в Дрездене была создана группа художников  «Мост», в которую входили Кирхнер, Нольде, Шмидт-Роттлуфф, Пехштайн.  Важно не только констатировать оппозиционность нового старому, но и понять, что было свойственно новому течению, что его отличало, а отличало экспрессионизм, как выразился один немецкий критик, обожженное лицо красоты, его-то и пыталась передать поэзия экспрессионизма, тогда-то и возникло понятие «красота безобразного».
Ну а если предположить, что это был вовсе не взрыв, а, пользуясь немецким выражением, «вино позднего сбора», Sp?tlese, – а предыдущими урожаями, «первыми сборами», были произведения Шопенгауэра, Достоевского, Ницше, Рембо, Мунка, Ван Гога, Сезанна?

Как бы то ни было, Готфрид Бенн со всей страстью отдался во власть новой волны в Берлине, где студенческая группа во главе с Карлом Хиллером создает в июне 1910 года «Новый клуб» и организует в нем вечера «Неопатетического кабаре», на которых Стефан Гейм, Якоб ван Ходдис и Эльза Ласкер-Шюлер читают свои  «взрывные» тексты. Герварт Вальден основывает газету «Дер Штурм», одна за другой открываются галереи нового искусства, а в феврале 1911-го выходит первый номер журнала Франца Пфайферта «Акцион». И хотя Бенн ведет жизнь отшельника и по возможности избегает литературных сходок,  каждого номера этих журналов он ждет с нетерпением. Издаются небольшие сборники его поэзии «Сыновья» (1913), «Плоть» (1917), а также сборник «Gehirne», пример абсолютной прозы.
Бенн написал  в 1952 году  по поводу переиздания своих ранних стихотворений: «Признаюсь: чтобы прочесть корректуры этого тома, мне понадобилось несчетное количество коктейлей и аперитивов для души и желудка; правда, потом все это в целом — как старт и как сумасшествие — показалось мне хорошим».
После Первой мировой войны поэт возвращается в Берлин. В двадцатые годы вырабатывается характерный стиль его зрелого творчества, формируется его стойкий скептицизм по отношению к прогрессистским теориям, по отношению к возможностям развития человеческой природы и общества. В двадцатые годы им создаются  стихотворения, на первый взгляд словно призванные передать всю полноту бытия. Они сделаны по принципу монтажа: существительные здесь преобладают, друг на друга нанизываются предметы, названия. Мифы древности, Средиземноморье – точка пересечения разных культур и эпох, Восток, Запад, географические, зоологические, ботанические реалии, «геология» культуры, «геология» человечества, а также современная реальность, современный город – и все это представлено как исчерпавшее себя движение.

Что нам Тирренское взморье,
что нам долина олив –
Средиземноморье,
исчерпанный мотив.
Влага из горла кратера
вылита навсегда,
пусты под небом Гомера
белые города

„Erst wenn“ – «И все же, и все же», перевод Сергея Аверинцева

Или  из другого стихотворения:

Но вдруг светает, и порою
на море калорит – коралл,
боясь рассвет назвать дырою,
ты сонно пялишься в провал:

и там, в тумане, переправа,
стигийский мрак, и спать опять,
слеза, талласа, Боже правый, -
движение колосса вспять

«Regress» – «Регресс»,  перевод Алексея Прокопьева

Позднее, после Второй мировой войны, Бенн возвратится к мотиву статики и заявит напрямую:

Равнодушие к изменчивости мира - 
глубина мудреца.                                  
Заботы детей и внуков
не проникают в него.
Следовать направлениям,
действовать,                                             
прибывать, отбывать – 
всё это для тех,      
кому не дано ясного зрения.
„Statische Gedichte“ – «Стихи о статике»

Далее в стихотворении Бенн употребляет слово «перспективизм». Не знающего данного понятия оно может озадачить. «Перспективизм» – это такой взгляд на действительность, когда перспектива зависит от  позиции или качеств смотрящего на объект и стремящегося познать его.

Перспективизм -                                      
другое название статики:
набрасывать  линии,
продолжать их
по закону ползучих растений –
струить ростки и побеги,
стаи ворон запускать
в пурпурные зори зимнего раннего неба,

а затем  низвергать их…
 «Стихи о статике»,
Потерявший религию, вопрошающий небо новый Фауст, изучавший биологию, историю и естественные науки, уличивший прогрессистов в обмане человечества, Бенн не желал примкнуть адептам прогресса. Но он не стоял по ту сторону своей религии, своей культуры. Его стихи – скорее жалоба на невозможность «да» в его устах. Он хотел найти способ сказать это «да», он искал эту возможность, искал точки опоры. Ею стало для него моление об искусстве слова: быть предельно честным перед ним и перед самим собой, а «надеяться — значит иметь ложные представления о жизни». Бенн вслед за Ницше ощущал, что у современного ему мира нет идеи будущего, и остается только – быть стоиком безнадежности.
Бенн, видимо, где-то в глубинах души все же надеялся. Иначе как понять то, что однажды он обольстился «грандиозным всенародным движением», за которое вдруг принял национал-социализм, когда ему показалось, что немецкий народ нашел в себе силы противостоять гибели, что он ищет свой путь. В конце 1932 года вышла книга «После нигилизма», собравшая наиважнейшие эссе писателя. В ней даются точнейшие определения новому времени, не потерявшие актуальности и по сей день, в ней он блестяще полемизирует со своим собственным дуализмом. После выхода этой книги его коллега по Прусской Академии искусства Альфред Дёблин в письме к Бенну в декабре 1932 года выразил надежду, что период нигилизма Бенном будет уже в следующем 1933 году преодолен…
И вот литературный мир Германии с ужасом констатирует, что Бенн пишет статьи и речи в поддержку нового государства. Задумываясь в связи с этим о дуализме Бенна, спрашиваешь себя, не возникли ли его иллюзии в отношении Третьего рейха  из представления, что новые власти создадут из хаоса современной жизни новое государственное «формообразование», как это удалось в древности, по мнению Бенна, например, дорийцам, или же это его заблуждение было следствием надежды, что «тени эпохи высветятся» и «произойдет спонтанное преображение безнадежной жизни». «Есть мгновения», – писал Бенн в эти месяцы, – «когда вся вымученная жизнь исчезает и ничего не остается кроме равнины, простора, времен года, земли, простых слов: народ».  Глубже всех проник в этот кризисный момент жизни Бенна Теодор Хойс, будущий первый президент ФРГ. В 1934 году, когда еще многие издания могли позволить себе относительно независимое мнение, прочитав в прессе интервью с Готфридом Бенном, Хойс в издаваемом им журнале «Die Hilfe» подметил противоречие в позиции  Бенна, которое вскоре и привело к концу его альянса с национал-социалистами: «Это монолог одинокого и потрясенного человека, который пленен властью, хочет ей принадлежать, ощущает в ней возможность осуществления чего-то важного и вместе с тем защищает свою интеллектуальную независимость…».
Нацисты знать ничего не хотели о Бенне, они не могли воспринять и доли того, что он говорил даже в своих статьях в поддержку нового государства. Школа экспрессионизма, учеником которой он остался до конца, была для нацистов школой дегенератов. Нацистские идеологи были не настолько слепы, чтобы не понять вскоре, что использовать Бенна для своих целей они не смогут. Из «Имперской палаты словесности» его исключили, печатать перестали, а после того, как в 1936 году многие газеты в столице и провинции, несмотря ни на что, уважительными статьями отметили 50-летие поэта, власти решились на радикальные меры. Бенну запретили печататься. Последним его сборником стали «Избранные стихотворения» 1936 года (в 1943-м он издал 22 стихотворения полу-анонимно, на титуле стояли инициалы G.B.). Бенн лишается возможности не только печататься, но и вести частную практику, ему не остается ничего другого, как вернуться в армию (он выбрал, как он говорил, аристократическую форму эмиграции) и стать военном врачом. До концы войны он служит в тыловых частях вначале в Ганновере, а затем в Берлине. С этого времени, не идя ни на какие компромиссы, Бенн отказывается от любого рода литературной деятельности, пишет «в стол», сознавая, что при его жизни эти произведения, скорее всего, не увидят свет. Ведь в тридцатые годы даже многие противники нацистов считали, что гитлеровский режим может продлиться очень долго.
Неправильным было бы назвать этот период процессом отрезвления, как пишут некоторые биографы. Заблуждения поэта – это не опьянение. Бенн уже к началу 1934 года понял, что совершил ошибку. Но он не желал, чтобы осознание ошибки воспринималось как раскаяние. В письме к Тилли Ведекинд, своей бывшей возлюбленной, он писал в 1946 году: «Я ни о чем не могу сожалеть и уж тем более раскаиваться в том, что я публиковал, это было всегда искренним и исходило из моего существа… В такие времена, как наши, нет общих решений духовных проблем. Можно решать только за себя самого и брать последствия на самого себя. И я охотно это делаю. Я в полном согласии с самим собой и не нуждаюсь больше ни от кого в подтверждении этого чувства». Он до конца своих дней считал, что поступил правильно, оставшись в Германии, из которой до начала войны мог еще эмигрировать. В письме своему другу Ёльце он писал 23 марта 1945 года из уже полностью разрушенного  Берлина: «Оглядываясь назад, я и сейчас считаю свое решение остаться в Германии правильным. Гибель народа… это серьезная вещь,  от которой не уйдешь, сочиняя в Майями литературные арабески или пребывая в состоянии ненависти; последнюю, может быть, можно и оправдать – но здесь речь идет о корневых и субстанциальных вопросах, – tau res agitur ».Чашу горя Бенн испил до конца. В 1945 году в страхе перед русскими солдатами в глухой бранденбургской деревушке кончает с собой его жена Герта (фон Ведемейер). 
Период внутренней эмиграции был в творчестве Бенна чрезвычайно плодотворным – не по количеству написанного, Бенн никогда не писал помногу, – а по интенсивности разработки неизбывных «бенновских» тем. С 1934 года поэт  становится в своих стихах все более задумчивым. Возвращается к теме  десакрализации жизни последних веков, утраты людьми религиозного измерения. Человеческое бытие катастрофически оскудевает, живой организм заменяется техникой, энергию жизни призваны поддерживать искусственные аппараты. Готфрид Бенн называл это современное состояние мира «провоцированной жизнью» – das provozierte Leben.
После войны запрет печататься (наложенный теперь оккупационными властями) какое-то время продолжается, но уже к концу 40-х годов вышедшие одна за другой книги Бенна утверждают его репутацию крупнейшего немецкого поэта. Ему присуждается премия имени Бюхнера, высшая литературная премия ФРГ.
Бертольд Брехт назвал однажды Бенна «наркоманом смерти». «О нет, – возражает Брехту переводчица Бенна поэт Ольга Татаринова, – это не упоение смертью, это приглашение к совершенно новому духовному, творческому напряжению человеческого существования».
Кто ограничивает колею,
стремясь свою не ранить быстротечность,
тот предает себя небытию,
того, кто углублен, вбирает вечность.

([«Wer Wiederkehr in Traumen weiss»,]
«Кто жил в мечтах своих былым..» перевод О.Татариновой)

Берусь утверждать, что стихи и проза Бенна пронизаны истинной любвью к жизни. Его мрачные меланхолические мысли о мировых эпохах не столь уж мрачны, их освещает вера в неисчерпаемые возможности языка, в силу слова, в его дух, и хотя это слово и не ведет человека к прогрессу, но оно сопровождает его по его таинственному пути через все столетья. В произведениях Бенна соединились воспитанная научными штудиями логика мысли с магической способностью выразить иррациональное, отбросить все случайное, повествовательное, не описывать существенное, а искать слово, передающее это существенное.
Зрелый и поздний Бенн — это попытка обрести опору во вселенной, где есть только «Die Leere und das gezeichnete Ich» – в дословном переводе: “Пустота и отмеченное (или: меченное) Я». Эту последнюю строчку одного из стихотворений Бенна переводчики переводят по разному: «Пустота и обреченное Я» (И.Болычев), «Пустота и тобой обретенное Я» (А.Гугнин), «Только Ничто существует и запечатлённое Я» (О.Татаринова). Как мы видим, одна только эта строка поэта могла бы стать темой серьезной онтологической дискуссии.
С каждым годом творчество Готфрида Бенна (как на родине, так и за ее пределами) вызывает все больший интерес литературоведов, историков литературы, поэтов и писателей. Анкета берлинского журнала «Literaturen» недавно засвидетельствовала, что большинство немецких писателей нового поколения именно Готфрида Бенна – наряду с Рильке и Валери – считают важнейшим европейским поэтом прошлого столетия.
Переводы, представленные в данной подборке, конечно, лишь частично иллюстрируют сказанное в  статье.  Многие очень важные стихи Бенна мне как переводчику пока не дались. Чтобы составить себе более полное представление о творчестве Г. Бенна-поэта, читатель может обратиться к переводам И. Болычева, Е. Витковского, А. Карельского, В.Микушевича, А.Прокопьева, Г. Ратгауза, О.Татариновой в различных антологиях немецкой и европейской поэзии. «Русский Бенн» будет еще долго создаваться русскими переводчиками, как годами создавался «русский Рильке». Наибольшая удача на этом поприще ждет того, кто прочтет Бенна на уровне его самосознания, проникнет в глубину   его прозрений.

Вальдемар Вебер, Аугсбург

1) Со многими прозаическими и поэтическими произведениями писателя читатель сможет познакомиться в книге«Готфрид Бенн. Избранное»,  выходящей как совместное издание издательств «Лагус», Москва и «Waldemar Weber Verlag“, Аугсбург, Германия осенью 2008 года. Большинство текстов Бенна в этом издании появится на русском языке впервые.
2) Здесь и дальше, где не указан переводчик, стихи Бенна даны в переводе автора статьи
 

Готфрид Бенн: Поэзия как вещь в себе – это, видимо, не Ваше кредо, господин Бехер. Какое кредо Вы, исходя из Ваших воззрений, могли бы ему противопоставить.
Иоганнес Р. Бехер: Мою точку зрения определяет тезис: поэзия как тенденция, а именно как совершенно определенная тенденция.
Готфрид Бенн:  Приверженцем какой же тенденции Вы  являетесь в своей поэзии, господин Бехер?
Иоганнес Р. Бехер: В моей поэзии я представляю тенденцию, которая, по моему убеждению, сегодня должна проявляться в любой поэзии, претендующей на то, чтобы называться живой, то есть такая поэзия, энергию которой сообщают движущие силы нашей эпохи и которая способна создать правдивый и целостный образ мира. Своим творчеством я служу исключительно тому  историческому движению, от торжества которого в будущем зависит судьба всего человечества. Как поэт я тоже служу  борьбе за освобождение пролетариата.
Готфрид Бенн: Пока это сформулировано Вами несколько обще. Ведь в своём духовном развитии Вы совершили переход от чистой поэзии – то есть поэзии как вещи в себе – к поэзии   откровенно тенденциозной. Хотелось бы узнать, как происходил этот процесс развития.
Иоганнес Р. Бехер: Это правильно, я тоже верил в возможность чистого искусства, так как  верил в некий Дух, витающий над землей.
Я был поэтому глубоко убежден в том, что поэзия независима и суверенна, пока однажды, опираясь на пережитое и осознанное, не проникся пониманием  классового механизма, определяющего ход человеческой истории и в особенности истории наших современников. Само собой разумеется, что с момента этого духовного открытия – для меня основополагающего -  я был обязан совершить переворот также и в собственном творчестве. Можно сказать, я спустился в моей поэзии с небес на землю и устранил из своей поэзии всё потустороннее.  В первую очередь я осознал, что важно не то, какие мнения и представления люди имеют о себе самих, а то, какие исторические функции они выполняют, каковы эти люди в действительности. Мне открылось, что «чистый поэт», каким я себя считал, был в действительности поэтом в высшей степени «не чистым», но поэтом определенного класса, класса буржуазии. Моя вера в чистую поэзию, столкнувшись с реальностью, оказалась фикцией. Я и раньше, хотя и в скрытой форме, я писал произведения с классовым содержанием, и тенденция эта заключалась не только в том, что я писал, но и в том, о чём я не писал, о чём умалчивал. А умалчивал я  в своем творчестве о том,о чем сегодня я говорю открыто, а именно, что вся история – это история классовой борьбы. Этот классовый механизм – реальность, из которой не уйдешь, через которую не переступишь. Мы не просто люди, мы люди того или иного класса; точно также и творчество зависимо от классового самосознания,  также и жизнь слова подчинена классовым законам. У каждой эпохи свои задачи, задача нашей эпохи – освобождение пролетариата, а в дальнейшем – освобождение всего человечества.
Этой задаче и служат мои произведения. Поэт, уклоняющийся от этой задачи, уклоняется от задачи, поставленной перед ним как человеком и как поэтом самим временем. И поэту тоже не удастся совершить скачок в вечность, минуя задачи своей эпохи. Я  в предельно краткой форме описал Вам  существо механизма, приводящего в действие мою поэзию. Вы спросите, чего я стремлюсь  добиться моей поэзией? И стремлюсь ли я чего-нибудь добиться? После всего сказанного отвечу: да! Я хочу с ее помощью вместе со всеми идти в атаку, хочу увеличить образовавшуюся брешь.
Готфрид Бенн: Один из самых счастливых даров человечеству – это, без сомнения, его плохая память. Она способна охватить не больше одного или двух поколений; отсюда его оптимизм, его, по определению Ницше, «подлый оптимизм». Отсюда и вера каждой эпохи в то, что именно она является рассветом, зенитом и ореолом развития человечества.
Я убежден,  что Чингиз-Хан вторгся в Китай с идеологическими доктринами, очень похожими на те, что выстраиваете Вы. Я хочу этим сказать, что мировая история в целом в высшей степени фрагментарна. Откровения мирового разума, осуществления какой-либо идеи, как это понимал Гегель, пока установить не удалось.
Идея за что-то берется, что-то затевает, потом  это «что-то» забрасывает; идея начинается  грандиозно, а кончается безымянно: уцелев под Ниагарой, она тонет в ванне, и гегелевская идея о величии человека как управляющего всемирного разума тоже терпит фиаско. Всемирный разум бросает человека на произвол судьбы, «величественный человек» может рассчитывать лишь на себя самого.

И второе: проблема социального движения. Социальные движения существовали с давних пор. Классовые перетасовки  издавна были одним из проявлений  истории: те, кто был внизу, всегда стремились наверх, те, кто был наверху, хотели там оставаться. Ужасный мир, мир капитализма, он существует с тех пор, как Египет монополизировал торговлю ладаном, а вавилонские банкиры начали свои денежные операции. Они брали двадцать процентов дебиторской  суммы – развитой капитализм древнего мира, в Азии и на Средиземноморье. Трест торговцев пурпуром, трест судоходств, импорт и экспорт, рискованные сделки, военные поставки и концерны, а рядом всегда встречное движение, то восстания илотов  в дубильнях Кирены,  то войны рабов в Древнем Риме. Те, кто внизу, стремятся наверх, те, кто наверху, желают там оставаться, ужасный мир, мир капитализма! Но после трех тысячелетий истории
позволительно было бы допустить мысль, что все это не проявления добра или зла, а  феномен в чистом виде. Пребывание у кого-нибудь  в кабале(вариант: «в зависимости», но это смягчение  В.В) кажется непреложностью (допустимо написать «неизбежностью»В.В.) творения , а эксплуатация -  одной из функций всего живого.
Формулировки и  определённые теории, с которыми некоторые социальные учения  выступили полвека назад, это лишь одни из формулировок и теорий наряду со многими другими, полемизирующими с ними или противостоящими им.
В конце концов, они не содержат ничего принципиально нового. То, что наше Я  существует не в безвоздушном пространстве, что человек  принадлежит к социальному сообществу, что индивидуум в некотором отношении является представителем коллектива своего времени, -  ведь этого не оспаривала ни одна эпоха.
В конце концов,  уже двести пятьдесят лет существует национальная экономика, и Гоббс  уже в 1700 году сказал, что добром следует считать то, что  общеполезно.
Таким образом, основываясь на накопленном мировом опыте, я не могу рассматривать  то социальное движение, которое развертывается на наших глазах и к которому Вы себя причисляете, ни как  настоящее открытие, ни  как осуществление некоей истины или идеала человечества, ни даже как  базис для какого-нибудь мировоззрения.  Я  рассматриваю его как одно из движений в веренице прежних социальных кризисов и войн.
Это звучит для Вас, вероятно, грубо и резко, но ведь в этой дискуссии речь идет
о познании и я напомню Вам – теперь уже в положительном смысле -  еще об одном высказывании Гегеля. Оно гласит: «О великое упрямство, упрямство, делающее честь человеку: ничего не желать признавать во взглядах и убеждениях, что не оправдано мыслью!» И я должен Вам сказать, что моя мысль не оправдывает Ваших взглядов и убеждений!
Итак: Поэзия и политика!
Если рассматривать историю и социальное движение таким образом, как я это сделал в двух вышеприведенных примерах, то вопрос, должна ли ими заниматься поэзия и  насколько активно, вообще не может возникнуть. Политическая тенденция – это не тенденция поэзии, это тенденция классовой борьбы; если ей хочется выразить себя в поэтической форме, то это либо единичный случай, либо факт  личного пристрастия!

Перевод Вальдемара Вебера

Полный текст статьи А. Мардієвой Silva Rerum Стефана Хвіна

Галина Хотинская
доктор философских наук,  кандидат филологических наук, профессор,
Первый проректор по учебной и научной работе
Всемирного Академического Университета (Мюнхен-Кельн-Гамбург)
www.wau.de.be, www.wau.fileave.com  

Полный текст доклада «Метафизика билингвизма: новые аспекты и методики билингвального преподавания»   

Полный текст статьи: ГАЛИНА ХОТИНСКАЯ. ЭНТЕЛЕХИЯ и ГЕРМЕНЕВТИКА МУЛЬТИЛИНГВИЗМА: ПРОЛЕГОМЕНЫ К ИСТОРИИ ПРОБЛЕМЫ

Н. Козин. “Природа русского раскола”: полный текст статьи.

1.  «Энтелехия и герменевтика мультилингвизма: пролегомены к истории проблемы»
 Entelechie und Hermeneutik des Multilinguismus.
Prolegomena zur Geschichte des multilinguistischen Problems.
Entelechie and Hermeneutik of multiliguism.
Prolegomena to problem of  multilinguis

2. «Метафизика билингвизма. Современные методические приёмы»
Metaphysik des Bilinguism. Moderne Unterrichtsmethoden
Metaphysic of bilinguals. Modern teach methods of learn

3. «Русский вклад в мировое востоковедение»
Russischer Beitrag zur internationalen Ostasienforschung
Russia contribution to international East Asiatic Research

4. «Личный опыт переводов стихов Гёте»
Pers?nliche Erfahrung der ?bersetzung Goethes Gedichte
Personal experienc of Goethe translation.

5. «Феномен вчувственного перевода и языковые барьеры»
Ph?nomen der sensitiven ?bersetzung und die sprachlichen Schranken(vom Verstehen des Teils zum Verstehen des Ganzen)
Ph?nomen of sensitiv translation. Translation und language barrier

6. «Мультилингв -  это Гуливер  в стране языковых лилипутов и садовых гномиков» (эссе)
Multiliguist ist ein Gulliver im Lande der sprachlichen Lilliputaner und sprachlichen Gartenzwerge(Essay)
Multiliguist est a Gulliver et the language land of Lilliputian und garden twerps

7. «Метаправила межкультурной коммуникации»
Metaregeln der interkulturellen Kommunikation
Metaruf of intercultural communicaton

8. «Лоция имён и судеб мультилингвов и великих переводчиков (работа над тезаурусом)»
Lozia der Namen und Schicksale der Multilinguisten und ber?hmten ?bersetzer
Lozia of names und fates of multilinguist s und great translators

9. «Преподавание иностранных языков в СССР»
Fremdsprachenunterricht in UdSSR
Learning of foreign  languages et Soviet union

10. «Кайротопический метод изучения иностранных языков (скорость и время в пространстве научения)»
Kairotopische Methode des Fremdsprachenunterrichts: Geschwindigkeit und Zeit im Raum des Erlernens
Kairotops method of learning foreign languages: quickness, time in space of learning

11. «Холистический метод восприятия, постижения и перевода художественного текста»
Cholistische Methode der Wahrnehmung, des Verstehens und ?bersetzung des literarischen Textes
Holistic method of perception (observation), understand und translation of literary texts

ИРИНА АНДРЕЕВА
доцент ВАУ, кандидат искусствоведческиx наук
 «Некоторые аспекты культуры звучащей речи»
Einige Aspekte der Kultur der gesprochene Rede(Klingendenrede)
Some aspects of sounds speech

САНАТИН ВЛАДИМИР ПЕТРОВИЧ
к.ф.н., доцент кафедры социологии Саратовского государственного технического университета, директор Фонда «РОСС-ХХ1 век»
«Ценности и смыслы русского самосознания»

КОЗИН НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ
д.ф.н., профессор
«Природа русского раскола»